eksha
..я боюсь расстаться со своей тоской, я боюсь однажды изменить ей - но нелепо заключать себя в тиски и тонуть в железе мёртвых новостей..
"..где ещё можем встретиться, кроме как в морге в девять утра в субботу?"
Я вижу Настеньку Хартонен, бывшего нашего второго режа с мв, протискиваюсь через плейбек обниматься, расспрашиваю, для какого проекта их группа смотрит объект и кто снимает. Кто снимает? Дэн.

Денис в городе. Красная ниточка внутри завязывается в узелочек, ёбаный уроборос, увязывающий события, стягивающий межрёберье, созидающее и разрушительное одновременно. Блядский гон, начало, метаться по пространству как по фланелевой клетке, как по мягонькой палате для особенно буйных. Непростая будет весна.

Денис в городе, и город оживает и пульсирует, и я не понимаю, зачем это происходит, кто и за что так со мной, и совершенно точно скоро начнётся следующее: моя пиротехническая команда зазовёт на общую встречу, я потрогаю чешую и жабры, и меня либо отпустит, либо завернёт в воронку по-новой, потому что есть люди промежуточные, которые появляются и исчезают, как миражики, а есть - которые всегда живут внутри тебя, просто время от времени уходят на дно. Купируются медикаментами, заслоняются новыми привязанностями, но - всегда с тобой, фоново. Химиотерапия кончается и бракованные клетки вновь начинают делиться с космическими скоростями.

Я не знаю, хорошо это или плохо. "..расстояние лучший врач, расставание больше встреч." Что-то враз поменялось, как менялась я сама в течении этого непростого года, что мы не виделись. Встреча непременно случится, а как ещё, просто я теперь ещё сильнее (как же не люблю это слово), ещё смиренней и самодостаточней, а ещё и с проводником тараканьих троп. Как минимум, с утроенным упоением начну опять рисовать (хотя зачем это всё)

Мне.. странно. Не могу держать внутри, а следующая дрессировка тараканов ещё нескоро. Просто в сравнении с - все остальные меркнут. Я могу сколь угодно обниматься с парнями из группы и спать у них на плече у плейбека, дёргать видика Диму за косички на шапке, флиртовать с театральным детсадом, знакомиться с новыми людьми, поддаваться на подобие отношений, быть ебучим магнитом для довольно внушительного количества людей, но в аквариуме всплеск хвоста после доооолгой тишины - и я всё. Может быть, потому, что за киношно-театральную бытность сама взрастила в себе такое же - этот магнетизм, когда к тебе тянутся многие, ты этим многим искренне потакаешь и даже провоцируешь, но в глубине-то постоянно хочешь сбежать от всех и остаться только с собой. Поэтому каменный цветок не поддаётся.

Влили, в общем, обновлённый физраствор. Мне так упоительно хорошо. Я так животно, оказывается, скучала. Моя сокрушительная беспомощность. Мои детские скелетированные картинки, формалиновые истории.

Что-то будет..

Всё хорошо. Но трепетно и тревожно.

"..Так женщина говорит мужчине (который ее разворошил, подмял под себя, разломил, как курицу, а потом отпустил, обмяк, лежит прохладный и потный, хочет пить, тяжело дышит):

— Бедный мой мальчик.

И гладит по волосам.

А ведь — действительно «бедный».

Потому что она знает (а кому еще знать это, как ни ей), что ее мужчина не готов умирать.

Что сражаться готов, а умирать — нет. Что смерть для мужчины противоестественна. Что ему там просто не за что уцепиться.

(Сколько мальчишек в детстве погибло, упало с какой-нибудь крыши, соскользнуло под поезд, сгорело в домах, утонуло — только потому, что они искренне считали, что с рожденья бессмертны. Неповзрослевшие женщины так не думают, они осторожней.)

.. Мужчина лежит лицом вниз, хочет пить, в туалет, вообще встать — и его охватывает печаль. Он тоже знает, что не умеет умирать, но знает, что умирать придется как раз ему.

«Сначала женщины, старики и дети». Он не старик, не женщина и не ребенок. Их выведут всех, а его оставят. Он сам останется. Он тот, кого спасают последним. Или он последний из тех, кого он сам спасает. Разница невелика.

Поэтому он не встает, не идет в туалет, а лежит под рукой женщины и думает, что он кутенок.

— Бедный мой мальчик! — говорю я своей собаке, которая ни разу не мальчик, потому что сука и у нее течка (я уж сбился со счета, какая). — Глупая моя кошка.



∗∗∗
Так что — если есть еще — самая большая нежность, которую может сделать женщина (да и любой человек) для своего мужчины, то это — оговориться в постели. Перепутать слова.

Женщина гладит по голове своего мужчину (после всего) — и вдруг говорит: «Ты моя любимая девочка».

У мужчины, наверное, сильно напрягаются плечи.

«Ты что — спятила?» — скажет тот, кто хочет себя защитить. (Тогда женщина скажет: «Я так к тебе не отношусь. Ты не думай!»)

Тот, кому все равно, сделает вид, что не расслышал.

А честный поймет, что все это — правда.

Потому что это слово с мягким «д», смешным «ва» (если по транскрипции) и совершенно нелепым «чк» — самое нежное. Последнее из возможных...



∗∗∗
Поэтому теперь — в коридоре — обращаясь к нам всем, как к мальчику, девочке и собачке, через головы всех, кого я любил, через все наши смерти (мелкие, крупные, промежуточные и через ту окончательную, когда сначала ты, а потом я, и, возможно, когда ты, я даже не сразу узнаю) — ты протягиваешь ко мне руку, гладишь меня по затылку и говоришь:

— Смерти нет. Смерти нет. Смерти нет.

— Смерти, конечно, нет, — отвечаю я, — но когда мы, наконец, отлепимся друг от друга, мы — непременно помрем.



∗∗∗
Когда через неделю я опять увижу тебя, я скажу тебе «здравствуй». (с)

@темы: "карасиная тоска"