eksha
..я боюсь расстаться со своей тоской, я боюсь однажды изменить ей - но нелепо заключать себя в тиски и тонуть в железе мёртвых новостей..
Как-то структурировать всё.

..вчера.
Металлострой, дождь, заброшенный завод, пыльных цветов засрачина; щебёнка и лужи такие, что кажутся одним огромным озером с щебёночными крохотными островками. Одиннадцатый час смены, мы с ассистентом по детскому саду Настей вылезаем на улицу покурить, стоим под козырьком; темно, мокро, сигаретный дым красиво стелется в лучах испепеляторов. "Хочется материться или петь" - говорит Настя. "Можно объединить" - говорю я. "Ееееехай нахуй, наавсегдааа!" исполняется дуэтом, задорно, смена ненадолго перестаёт быть томной.

В лужу очень захотелось прыгнуть, как только мы вывалились из микрика в начале дня. С разбега и в самый центр, как в детстве, что б брызги во все стороны и вода в трусах - я, когда в стрессе (пусть даже в хорошем стрессе) всегда немножечко превращаюсь в маленького ребёнка. К середине смены почти тридцатилетний человек делает бумажный кораблик из кусочка сценария и, отойдя в стороночку от группы, пускает его плыть по ручью (..однажды когда я был маленьким мальчиком. Мой отец сделал мне из коры дерева маленький кораблик, и он приделал к нему бумажный парус. Это было так красиво, я был просто счастлив. Я побежал с этим корабликом к реке. И замирая от счастья, я опустил свой кораблик на воду. Я до сих пор помню каждую секунду того дня. Я помню, как я бежал счастливый по тропинке в лесу, как я хотел, быстрее оказаться у реки, и как я оказался у реки. И как я дрожащими от счастья руками опускал кораблик в воду.
Пауза.
ЕЛЕНА. Ну и что дальше, Роберт? Что стало с корабликом?
ЙОЗЕФ. Он уплыл.
ЕЛЕНА. Роберт?
МАРК (кричит на Сарру). Ну, что ты смотришь на меня как сумасшедшего?! Он уплыл, понимаешь, он уплыл! То, что есть у нас самого ценного, то, что есть у нас самого красивого, все это уходит от нас. Все это уплывает из наших рук. Я стоял там, у реки, и я умолял его вернуться, а он уплывал все дальше и дальше вниз по течению реки. А я стоял и рыдал. И я просил твоего Бога, Сарра, вернуть мне этот кораблик. Но река забрала его навсегда. Бог не в силах отменить течение реки. А если Бог не в силах отменить течение реки, то зачем мне такой Бог. Я хотел, чтобы этот корабль плавал по воде, но я не хотел, чтобы он уплыл от меня навсегда. И вот тогда я понял, что все, что плавает, все рано или поздно уплывет от тебя. И все что летает, все улетит от тебя. И все кто умеют ходить все, рано или поздно уйдут от тебя. И все кто тебя любит, рано или поздно разлюбят тебя. А мы, мы всегда остаемся на берегу. Мы всегда смотрим на то, как наша любовь и наше счастье уплывают от нас вниз по течению.
Пауза" (с)

Ночью, после всемспасибосменаокончена почти тридцатилетний человек таки разбегается, прыгает и оказывается ровно по центру Самой Огромной Лужищи. Стоит, курит дцать-какую-то сигарету, тащенную у водителя нашего балагана (вообще, когда не успеваешь купить сигарет на смену в засрачине, узнаёшь о никотиновых предпочтениях всей съёмочной группы) и вспоминает глубокозвёздный Торжок, когда так же стоял после смены на краю мира в адской темноте, таращился запрокинув голову в небо и ощущал, как через тебя единоразово проходит весь космос.

Приезжает на студию в полночь (карета превращается в тыкву), забирает из гримёрки своё двухколёсное дружище, впервые выведенное погулять в этом календарном году, и мчит невероятно счастливый по пустынной Шпалерной под адские стоны промокших тормозных колодок, на спущенном заднем колесе.

..сегодня.
Пасмурная погода превращается в дождь, дождь превращается в мокрый огромный снег. Я у плейбека читаю Воденникова с телефона, переполняюсь нежностью и изо всех сил люблю погодный пиздец - мне в нём на съёмках, как водится, особенно уютно. "Жиган, как там? - Драматичненько!" подсказывает группа вместо обычного "Симпатичненько!" Все мокрые, дождевичные, и к середине этого пиздеца меня, как демиург на спасительной махине, забирает с площадки в тиятр Андрей. Я выпутываюсь из утепления и рыболовных сапожищ, падаю в машину, трусь о щетину мокрой щекой.

Фунтище прекрасен, как никогда. Беготня под навязчиво-заводящую музыку, бесчисленное количество ступенек, косичек и паричков; я демонстрирую Андрею, как внезапно умею подтягиваться, повисая на засценных конструкциях светиков. Тащу на жёрдочку коллегу Свету, а с жёрдочки цирк, свет и пламенеющее шоу, разбавленное разноцветными огоньками и отблесками диско-шара по деревянным стенам театра-шкатулки. Чуть позже мы курим в пронзительно-прозрачных сумерках на крыльце служебного входа, контрастная музыке тишина и пение птиц, воздух такой уже..теплеющий, как зимой у входа в метро.

Шумной компанией едем после спектакля до Петроградочки, Рустамчик заполняет эфир, я подхватываюсь, все гогочут и эгегей. У подземки население задних сидений выносит, а на передних остаётся - наше радио и тишина, такая, для "своих". Кайфовая совершенно. Оооооо смотри-смотри, а там наши, они ещё снимают - радостно отвлекаю от дороги Андрея, показывая на караван у Горьковской и группу на мосту. "Хочешь выйти, доработать кино?" - "Язва. Не. Не хочу"
У Инженерного замка мы подпеваем радио "люби всех нас, господи, тихо. Люби всех нас, господи, громко", и это просто.. Это какая-то концентрированная, вселенская любовь ко всему.

Не может быть так хорошо. Не бывает.

Я каждый день вижу и трогаю человека, от которого мне затуманивает голову, что превращает меня в бессильную школьницу, и я радуюсь тому, что да, формалин внутри моей банки заменили на воду.
Я отвыкла от театральных, а они говорят, что скучают, подмечают моё долгое отсутствие, тискают и всячески нянчат.

"Не будет отпуска, говорю. В июне подготовка второго блока, в июле съёмки до сентября, в сентябре новый сезон. На свои анатомические курсы я успеваю как раз в мае июне, а вот права и обзаведение жилищем - не этим, кажется, летом. И уж тем более амстердам." - "Но ты же, как всегда, не жалуешься, а хвастаешься" - "Да!" И улыбаюсь, довольная, во весь рот.

Всё хорошо.