eksha
..я боюсь расстаться со своей тоской, я боюсь однажды изменить ей - но нелепо заключать себя в тиски и тонуть в железе мёртвых новостей..
"..какое лето мы здесь живём? Второе, третье?" - спрашиваю я Агату, придя покурить к ней на подоконник через крышу с балкона, и мы долго сидим рядом в молчаливом покое, прежде чем я прерываю тишину вопросом. И сама себе отвечаю - третье.
Третье лето. Первое - август, было полным предвкушения и перемен, щекочущим и немного тревожным. Побег от Игоря Викторовича, полная прострация - десять лет вместе, освобождение от морока и пустота на месте ниши привычного уклада жизни - а дальше что? Влюблённость в капитошечного Дениса, ожидание нового съёмочного блока, которого не случилось, Гром и Торжок, а потом целый год, до следующей весны, хуябрь и рисовач, тоска по человеку, никогда, кроме одного фиолетового утра, мне не принадлежащего, год погружения в Полозкову и в алхимическую коробочку, "дотянем до весны, а там наши подойдут"

Наши подошли, и даже не подошли, а вторглись - второе лето. "Как в меня можно влюбиться, если я сама себя не люблю?" Не просишь участия и помощи - тебе их мягонько, но настойчиво подсовывают; привыкаешь - участие и помощь сходят на нет, начинаешь просить - тебе отказывают. А у тебя никогда, никогда в жизни до этого не случалось подобного - что на какое-то, пусть короткое время, можно отпустить ежесекундный неосознанный контроль и на кого-то близкого полностью положиться. Понятно, что там не со зла, что исправно качается маятник, но именно мой часовой механизм распидорасило так, что я чинюсь до сих пор, и когда склеится последний кусочек - непредсказуемо. Правда, сейчас уже легче - по крайней мере, я начала понимать алгоритм. Что не привязка к личности - а тепличные условия. Я и лис, и роза, и маленький принц. Я слишком ответственна за последствия своих поступков и сломалась только потому, что для меня дикость - не быть в ответе. Не бывает такого. Как так. Я поэтому и так долго не могла уйти из сложного, изжившего себя абъюзивного брака - приручила и несла свою вахту приручившего.
Но это всё я понимаю сейчас - и принимаю, и делаю выводы, а тогда хуябрь был невыносим. Время, когда только дары коня давали возможность засыпать, я курила каждый вечер месяц подряд, ложилась и под действием веществ вела мысленные разговоры с тем, к кому вживую подойти и поговорить не могла просто потому, что ответов не получила бы всё равно. "Так-то, мой свет. Вот так-то"
Третье лето - не календарное, но вполне себе уже. С птичьим посвистом, поздними сумерками, греющим солнцем - я свила себе гнездо из гамака в углу крыши, между эркером и балконной дверью и не так давно завела себе практику приходить домой с моих вечных работо-учёбных каруселей, заваривать густой чай с молоком, ставить на пузо огромную миску с вкусным - например, обсыпать тёплый виноградец ледяной вишней, брать плашечку, читать с неё книжицы и время от времени поглядывать, как садится за крыши солнце, голубое и оранжевое становится чернильным, как зажигают звёзды и свет в соседних окнах, как время от времени на закатце солнце заслоняет поднимающийся в небо с Невы огромный воздушный шар.
Это только моё время и место, Агата меня не трогает, и я ей за это безмерно благодарна. Собственно, печатаю я сейчас тоже, свернувшись клубком в гамаке. Здесь всегда штиль и полный покой, что бы ни происходило за пределами скворечника, а происходит многое.
Например, мне звонит Денис. Человек, которого, как я думала, больше никогда не увижу, интересуется, как дела и сообщает, что неплохо бы встретиться - каково, а?
Например, мы едем в Выборг. Долго гуляем по солнечному папоротничьему Монрепо, забираемся на поляну, укрытую вереском и мхом, я падаю в вереск и позирую собственному телефону - сначала в жучиной футболке, потом в треугольничках белья, а потом и без него - укрываясь кустиками растений для цензуры.
Ещё мы гуляем по новым для меня запортовым территориям - они внезапно приветливее затёртого мощёного туристического центра, в запортовых же территориях я разживаюсь охуительнейшим комбенизонищем - всамделишной военной формой итальянских лётчиков, тяжёлой и грубой, из огнеупорного материала, с множеством карманов и молний (в одном из карманов я нахожу две пустые гильзы и оставляю их там).
Например, вечером после Выборга мы бабсоветом идём в Голицын разношёрстным составом, напоминая персонажей волошинской "Нирваны" - изящная Юля в облегающем винно-бордовом платье и яркой неоновой обуви, Агата в широченных клешах, с рыжей гривой, отобравшая у меня наушники, и я - военный лётчик, прикрытый курткомолью, все решительные, непроницаемые и молчат. "..просто однажды всё ушло и ничего не пришло взамен. Такой распад начался: персонажи, разговоры, планы на будущее, от которых реально в петлю хотелось...Страшно было не то, что ты сейчас умрёшь без любви, а что проживёшь так долго-долго..." "..ходишь, ждёшь, пока встретится кто-нибудь.. твой" (с)
Например, в Утке громко и людно, но вместо того, что бы привычно ныть "тут шумно, пойдём отсюда", я внезапно подначиваю Юлю, мы выходим в толпу у барной стойки и начинаем танцевать рядом с пультом.
Например, я выхожу покурить во двор и нос к носу сталкиваюсь с Катей - моей давней приятельницей, сокурсницей и коллегой, ныне куратором разнообразных столичных выставок. "Ты не удивлена, что я не в Москве?" - а я, тащем-то, и не сомневаюсь, что в Голицыне можно в любое время встретить кого угодно. Тащу девочек знакомиться друг с другом и после представления смешливо понимаю, что вот прямо сейчас за одним столиком увлечённо беседуют бывшая жена Игоря Викторовича с двумя его бывшими (в разное время, но в параллель со мной) любовницами, и этот факт меня невероятно забавляет - по большей части потому, что с дражайшим И.В. все участницы многоугольных фигур общение прекратили, а между собой дружески и искренне хорошо контактируют ещё как.
Например, мы выбираемся на ебалай-прогулку - я, Сир и Серёжа. Едем хаотично - Сир тот ещё штурман; останавливаемся в засрачинах, бросаем машину, что б непременно в тени, и долго ходим по рельсам, вдоль чужих дачных участков, вокруг огороженных монолитными заборами вкусных законсервированных зданий. В тёплом контровом носится тополиный пух и жужжат шмели, вдоль залива в Ораниенбауме горизонт изломан мачтами и трубами, мы забираемся на старый большой корабль, исследуем все палубы. Я стою на самой верхушечной, где пружинит под ногами деревянный и мшистый пол, где громоздится в железном обрамлении огромная лампа фонаря - смотрю, как по палубе этажом ниже шарятся мои мальчишки, перекрикиваясь и прицеливаясь объективами на вкусное фактурное, и чувствую себя безмерно счастливой.
Например, у меня пять выходных подряд, но уже в четвёртый я обнаруживаю себя на съёмочной площадке, ведущую увлекательные беседы со звукорежем (из разряда "вспомнить всё: гэз и рускомплект"), а завтра полдня фотосессий в тиятре, аквапарк и карусельки - и вся эта мешанина в разы более продуктивна, чем неслучившиеся метания в Пятигорск.

При этом я адски устаю от людей и каждый вечер занимаю спасительное место в гамачном углу, дышу покоем и восстанавливаю себя. "Нет мира кроме тех, к кому я привык"

Всё хорошо.
Очень.